О пьесе «Потаённое судно» Ксении Трачук
Историческая фантазия о драме одарённого человека в водовороте времён.
Пьеса «Потаённое судно» автора Национальной Ассоциации Драматургов Ксении Трачук (Москва) вошла в Длинный список конкурса исторических пьес для детей и юношества «НАСТОЯЩЕЕ ПРОШЛОЕ» и была отмечена специальным упоминанием жюри.
Проект был реализован при поддержке Президентского фонда культурных инициатив.
Ксения Трачук берёт сюжет о крепостном крестьянине-изобретателе Ефиме Никонове и его «Морели», прообразе первой подводной лодки. Однако вместо ура-патриотического лубка о русском гении мы получаем плотную и глубоко эмпатичную драму.
Текст строится на контрасте: в нём сосуществуют заброшенная Галерная верфь Санкт-Петербурга конца 1727 года, с гниющими остатками великого петровского флота, и капризный, инфантильный мир Петергофа, где правит двенадцатилетний отрок-император Пётр Второй.
Александр Самсонов, Будни Санкт-Петербурга, 1981.
Так драматург фиксирует точку исторического безвременья, когда бурный век реформ уступил место дворянскому реваншизму.
В чём конфликт пьесы?
Конфликт пьесы выявляется в столкновении двух правителей: Петра Первого (представленного образом воспоминанием в сознании Ефима) и его внука Петра Второго. Это конфликт между созидательной деятельностью и инфантильным эскапизмом.
Михаил Клодт, В мастерской (Пётр I за изготовлением руля), 1872.
Для Петра Великого флот — это живой организм, высшая точка человеческой мысли и сакральный инструмент преобразования страны. Он помнит свой первый ботик в старом сарае и видит в нём зерно будущей Империи: «Моими руками, руками мастеров моих, русскими руками! Коли будет надобно, я снова возьмусь за топор и рубанок…» Император лично готов строить флотилию небесную, раздвигая границы возможного.
Для Петра Второго дедовский флот — это источник личной обиды, скуки и раздражения. Это лишь глупая, дорогая «забава», ради которой уничтожались леса, где лучше бы просто охотиться.
Валентин Серов, Петр II и цесаревна Елизавета на псовой охоте, 1865.
В сцене расстрела макетов кораблей проявляется варварский инфантилизм молодого правителя: «Царь-император, а себя капитаном назначал… Ха-ха! Что за лодки?.. Унесите эти лодки с глаз долой! Чтобы не видел их больше!» Корабль из символа прогресса превращается в мишень для скучающего подростка.
Пётр Первый явлен как «Отец Отечества», чьи руки покрыты мозолями от рубанка. Его власть легитимизирована личным трудом и близостью к талантам из народа. Он видит в крепостном Ефиме не раба, а «мозговитого мужика», которому готов лично принести чертёжные инструменты.
Иван Айвазовский, Петр I при Красной Горке, зажигающий костер на берегу для подачи сигнала гибнущим судам своим, 1846.
Пётр Второй выступает абсолютной противоположностью деду. Он «недоросль на троне». Его правление — это бесконечная череда капризов, маскарадов и интриг фаворитов.
Григорий Молчанов, портрет императора Петра II
Различие двух Петров: деда и внука
Если первый Пётр приближает к себе умных простолюдинов, то второй Пётр сужает свой круг до клана Долгоруких и Голицыных, впадая в истерику при малейшем столкновении с реальностью.
Различие двух героев подчеркнуто и на уровне речевых и физических характеристик. Голос Петра Первого звучит весомо, ёмко, речь его наполнена именами соратников (Скляев, Салтыков, Лефорт) и географическими названиями достижений (Балтика, Каспий, Камчатка).
Речь Петра Второго пестрит рефреном «Скукота… скукота!». Его телесность подчеркнуто нелепа: он ходит с голыми ногами в костюме древнегреческого охотника, пинает трофеи, заходится в плаче, кусаем собственной английской собачкой. Это образ человека, который физически не способен удержать в руках тяжесть доставшейся ему короны.
Тень Меншикова как драматургический двигатель
Фигура Александра Даниловича Меншикова представлена в пьесе через парадоксальный приём отсутствия при тотальном ментальном присутствии. Самого Меншикова на сцене нет, он уже сослан в Берёзов и лишён своего богатства. Однако именно его тень запускает все сюжетные ходы от политических интриг Долгоруких до трагедии братьев-корабелов на Галерной верфи.
Григорий Мусикийский. «Портрет светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова». Миниатюра на эмали. 1709-1710.
Юный правитель панически боится тени Меншикова, но при этом упивается возможностью карать и миловать просто ради забавы: «Захочу — и тебя в Сибирь сошлю, и сестру твою!.. Попляшете вы у меня еще!»
Через «дело Меншикова» Ксения Трачук показывает суть российской власти эпохи дворцовых переворотов. Иван Долгорукий и вице-канцлер Остерман конструируют миф о «государственной измене» Меншикова, и в этот миф как шестерёнка вкатывается несчастное «потаённое судно» Ефима Никонова.
Возникает страшный в своём цинизме подлог: неудачные испытания подводной лодки, которые при Петре Великом были естественной частью научно-технического поиска, при Петре Втором объявляются актом сознательной диверсии.
Иван Долгорукий буквально вкладывает в неокрепший мозг царя: «Работал тот мастер не на совесть… По подговору Меншикова. А тот секрет судна потаённого шведам передал». В этот момент частная техническая неудача Ефима становится разменной монетой в большой политической игре. Власть глуха к сути изобретения; ей нужен лишь юридический повод, чтобы окончательно закопать Меншикова.
Василий Суриков, «Менншиков в Берёзове», 1883.
О трагедии смены времён
Меншиков и Ефим. Оба они люди петровского времени, вышедшие из низов. Один — торговец на базаре, ставший генералиссимусом. Другой — крепостной плотник, ставший «мастером потаённых судов» по личному указу царя. Новая эпоха после смерти Петра выталкивает «выскочек» обратно на обочину истории.
Так возникает жуткая рифма финалов: Меншиков, лишенный миллионов, едет в Тобольскую губернию и там собственноручно топором рубит себе деревянный дом в Берёзове. Ефим Никонов, разжалованный в рядовые плотники, отправляется на верфи в Астрахань также рубить бревна простым топором. Петровский космос, где ценились ум и безумство идей, умирает. Фаворит и гений-самоучка возвращаются в исходную точку: к топору и дереву.
Образ главного героя пьесы
Фигура Ефима Никонова показана через призму человеческого одиночества и душевного надлома. К финалу Ефим разговаривает с призраком покойного царя-реформатора, не в силах принять то, что мир вокруг радикально изменился.
Безумие Ефима, рвущего собственные негодные чертежи во имя утопической веры в «новое судно», которое обязательно уплывет к сказочному царю Веденею, — это сильнейший момент пьесы, напоминающий что какой огромной ценой был оплачен прогресс в России. Это честное высказывание о том, как трудно быть «настоящим» там, где история в очередной раз заходит в сложный виток.
Пьеса «Потаённое судно» — безусловная находка для современного театра, интересующегося историческими сюжетами. Текст требует не бытового правдоподобия костюмной драмы. Он способен работать со снами, фольклорными архетипами и звуковым контрастом. Именно так происходит погружение вглубь петровского мифа, а за архивными документами открывается подлинный мир русского изобретателя с верой в силу мечты и верностью своему призванию. Ведь путь к величию страны всегда начинают первопроходцы.